Владимир Бенедиктов - Рашель
От берегов тревожных Сены, Предвозвещенная молвой, Верховной жрицей Мельпомены Она явилась над Невой. Старик Расин взрывает недра Своей могилы и глядит, - Его истерзанная Федра В венце бессмертия стоит, Гнетома грузом украшений, Преступной страстью сожжена, И средь неистовых движений Античной прелести полна. То, мнится, мрамор в изваянье Пигмалионовски живой Томится в страстном истязанье Пред изумленною толпой. Из жарких уст волной певучей Течет речей волшебный склад, То, металлически гремучий, Он, раздробленный в прах летучий, Кипит и бьет, как водопад, То, просекаясь знойным криком, Клокочет он в избытке сил, То замирает в гуле диком И веет таинством могил. Вот дивный образ Гермионы! Как отголоски бурь в глуши, Широкозвучны эти стоны Пронзенной ревностью души, Один лишь раз, и то ошибкой, Надежда вспыхнула на миг, И гордой греческой улыбкой Прекрасный озарился лик, - И вновь ударом тяжкой вести Елены дщерь поражена - Вся пламенеет жаждой мести, - Троянка ей предпочтена. Как вид подрытого утеса. Что в бездну моря смотрит косо, Чело громадное склоня, Спокойно страшен звук вопроса: "Орест! Ты любишь ли меня?" Под скорбным сердцем сжаты слезы: "Отмсти! Восстань за свой кумир! Лети! Рази! Разрушь весь мир!" Взор блещет молнией угрозы - Дрожи, дрожи, несчастный Пирр! В глухих раскатах голос гнева Мрет, адской гибелью гудя; Ужасна царственная дева, Как Эвменида... Уходя, Она, в последнем вихре муки, Исполнясь мощи роковой, Змеисто взброшенные руки Взвила над гневной головой - И мчится - с полотна текущей Картиной - статуей бегущей - Богиней кары громовой. И при захваченных дыханьях Театра, полного огнем, При громовых рукоплесканьях Всего, что жизнью дышит в нем, Зашевелился мир могильный, Отверзлась гробовая сень... Рашель! Твоей игрой всесильной Мне зрится вызванная тень: Наш трагик, раннею кончиной От нас оторванный, восстал И, устремив свой взор орлиный На твой триумф, вострепетал. Он близ тебя заметил место, Где б ты могла узреть его В лице Тезея, иль Ореста, Иль Ипполита твоего. 1854