Юрий Ряшенцев - Насмотревшись на грудь четвертого человека...

Насмотревшись на грудь четвертого человека
в пионерском еще строю,
я стою там, где улица, ночь, фонарь, аптека,
одиноко, вольно стою.
Меж сугробов блестит отпотевшая за день льдина.
Две снежинки летят на свет...
Знаешь, пей или плачь, дорогой мой, а все едино -
русский ветер, холодный бред.

Потому и не пить и не плакать охоты нету -
лишь смотреть, как в ночной Неве
Петербург звезду, как запретную сигарету,
прячет в грязненьком рукаве,
как бродячая мимо фасадов бежит собака,
ни прогалов особняка
и ни арки, куда бы могла свернуть, однако
не находя пока.

Я себя осуждаю, певец подворотен, арок,
но догадки мои честны:
одиночество - это мне лично Божий подарок -
я не знаю ему цены.
Вот куда мне такому идти и за что мне браться?
Слух особый на кой мне ляд
в это дикое время всеобщего панибратства
и повальных фальшивых клятв?

В страшный миг единенья грозной любви с покоем
созерцанье дороже слов...
Вот вторая собака бежит - на кой им
этот город сфинксов и львов?
Столько сфинксов и ни одной загадки,
чтоб наградой судьба была...
Затушеваны камни старинной кладки.
Молчаливы колокола.

И полночную медь, холодную плоть кумира
пробирает ночная дрожь.
- Майна? - спросишь судьбу. А она вдруг ответит: - Вира!..
Впрочем, тихо - не разберешь.

1951