Владимир Высоцкий - Он вышел - зал взбесился на мгновенье...

 Он вышел - зал взбесился на мгновенье.
 Пришла в согласье инструментов рать,
 Пал пианист на стул и мановенья
 Волшебной трости начал ожидать.

 Два первых ряда отделяли ленты -
 Для свиты, для вельмож, для короля.
 Лениво пререкались инструменты
 За первой скрипкой повторяя: "ля".

 Настраивались нехотя и хитро,
 Друг друга зная издавна до йот.
 Поскрипывали старые пюпитры,
 На плечи принимая груды нот.

 Стоял рояль на возвышеньи в центре
 Как черный раб, покорный злой судьбе.
 Он знал, что будет главным на концерте,
 Он взгляды всех приковывал к себе.

 И, смутно отражаясь в черном теле
 Как два соглядатая, изнутри,
 Из черной лакированной панели
 Следили за маэстро фонари.

 В холодном чреве вены струн набухли, -
 В них звук томился, пауза долга...
 И взмыла вверх рояля крышка - будто
 Танцовщица разделась донага.

 Рука маэстро над землей застыла,
 И пианист подавленно притих,
 Клавиатура пальцы ощутила
 И поддалась настойчивости их.

 Минор мажору портил настроенье,
 А тот его упрямо повышал,
 Басовый ключ, спасая положенье,
 Гармониями ссору заглушал,

 У нот шел спор о смысле интервала,
 И вот одноголосия жрецы
 Кричали: "В унисоне - все начала!
 В октаве - все начала и концы!"

 И возмущались грубые бемоли,
 Негодовал изломанный диез:
 Зачем, зачем вульгарные триоли
 Врываются в изящный экосез?

 Низы стремились выбиться в икары,
 В верха - их вечно манит высота,
 Но мудрые и трезвые бекары
 Всех возвращали на свои места.

 Склоняясь к пульту, как к военным картам,
 Войсками дирижер повелевал,
 Своим резервам - терциям и квартам -
 Смертельные приказы отдавал.

 И черный лак потрескался от боли,
 Взвились смычки штыками над толпой
 И, не жалея сил и канифоли,
 Осуществили смычку со струной.

 Тонули мягко клавиши вселенной,
 Решив, что их ласкают, а не бьют.
 Подумать только: для ленивой левой
 Шопен писал Двенадцатый этюд!

 Тончали струны под смычком, дымились,
 Медь плавилась на сомкнутых губах,
 Ударные на мир ожесточились -
 У них в руках звучал жестоко Бах.

 Уже над грифом пальцы коченели,
 На чей-то деке трещина, как нить:
 Так много звука из виолончели
 Отверстия не в силах пропустить.

 Как кулаки в сумбурной дикой драке
 Взлетали вверх манжеты в темноте,
 Какие-то таинственные знаки
 Концы смычков чертили в пустоте.

 И, зубы клавиш обнажив в улыбке,
 Рояль смотрел, как он его терзал,
 И слезы пролились из первой скрипки
 И незаметно затопили зал.

 Рояль терпел побои, лез из кожи, -
 Звучала в нем, дрожала в нем мольба,
 Но господин, не замечая дрожи,
 Красиво мучал черного раба.

 Вот разошлись смычковые, картинно
 Виновников маэстро наказал
 И с пятой вольты слил всех воедино.
 Он продолжал нашествие на зал.

 1972